«– Скажите, вам не обидно, что никто, кроме жителей Закрытого города, не сможет ознакомиться с материалами вашего музея.
– Нет, не обидно. Даже если бы у всего населения Земли был доступ в наш музей, воспользовались бы им не многие. Сюда и местные не часто ходят, это вам не стадион и не кинотеатр. Но уж если приходят, то не от нечего делать, а от искреннего интереса. Такие попадаются энтузиасты, что могут и пропуск в город достать ради одного музея. Это же единственное место на земле, где отражена вся история города и предшествующих ему поселений. Ну, почти единственное.»
из интервью с директором историко-краеведческого музея Константином Макаровичем Лазаревым.
Город у нас, вроде бы, небольшой, а только всех не запомнишь, как ни старайся. Мало с кем я при жизни познакомиться успеваю, всё-таки тридцать тысяч их. Раньше меньше было – и то не успевал, куда уж теперь-то. Зато теперь – с каждым, хоть на последнем пути, да познакомлюсь. Ни одни похороны теперь без меня не обходятся, кладбище-то в городе одно, а смотрителем – я. Так что, все местные меня знают, кто хоть раз на похоронах был, а кто не был – тем расскажут. Всё же, один я такой на весь город, прямо как мэр.
Сколько себя помню, все здесь меня знали. Да и сколько не помню – тоже. Только я родиться успел, уже всё Новостепановское знало, что есть такой, Санька Прохоров, Нинки-врачихи сын. Она же меня прямо в лесу родила. Всем селом её тогда искали, как поняли, что из лесу не вернулась. Что заблудилась, никому и в голову не пришло – она ж местная была, весь лес знала – сразу подумали, беда случилась.
То время вообще на беду богатое было. После войны-то руки не до всего доходили, да и было этих рук не шибко много. Кто с руками был – в города перебрались, там при оборонных заводах, хоть какой, а паёк, ну, а кто ещё и воевать мог – тех на фронт забрали. Кто вернулся живым, да не инвалидом, тех немного было.
Отец мой после войны только осенью вернулся – чего-то там, на Дальнем Востоке довоевать надо было. Два месяца они с матерью только и прожили. И то сказать, шесть ранений – слава Богу, хоть до дому добрался. Вон в той стороне его могилка, у самого забора, за которым мэрия. В былые годы только в той стороне кладбище и было. По сельским меркам хватало, не то, что сейчас. Уж почти всех новостепановских тут схоронили, и кто остался – здесь же схоронят. Себе я уже и место присмотрел. Тоже рядом с мэрией.
Вместо мэрии-то раньше сельсовет был. Старики рассказывали, что до сельсовета была церковь – её снесли в двадцатом, и сельсовет построили. Ещё раньше, до церкви, на этом месте у кержаков скит был – его только при Екатерине снесли, долго продержался. До скита, говорят, храм был языческий, а уж что до храма, того никто не запомнил, но ясно, что что-то было. И кладбище было уже тогда. В прошлом году какие-то археологи сюда просились, но не пустили их.
Я считаю – правильно не пустили. Они же мне все здесь родные – не хотелось бы мне, чтоб в их костях копались.
Вот здесь Тихон лежит, охотник. Это он тогда нас с матерью нашёл. Старики поговаривали, не один год жизни себе прибавил – мать его не один раз с полусмерти поднимала. Только всё одно помер. Мать говорила, сильно он в окопах намёрзся – здоровья почти не осталось. Всё-таки, сельский терапевт – не господь Бог.
Меня лечить она тоже намучилась, я же то и дело, то с крыши упаду, то под лёд провалюсь. Да и другие дети не лучше были, но мне как-то особенно везло. Оттого и знало меня всё село, даже когда про лес забывать начали. Ну, и из-за матери, конечно – уж её-то все знали.
Много в те годы болели, часто лечить надо было. Если б не это – мать бы меня не выносила, да и сама бы с голоду зачахла. Это когда здесь город строить начали, стали кормить по человечески, а до того, пол-села лесом жило. Мать тогда как раз за грибами выбралась, да умоталась корзинку обратно тащить. Так, говорила, ум за разум зашёл, что забыла, куда шла. Как родила – вообще не помнила.
Тут вот она лежит, за берёзками. Она берёзки-то любила… Те, под которыми её хоронили, уже сгнили, новые сажать пришлось. Игнатич их сажал, который до меня смотрителем был. Он тут хороший порядок навёл, да и наше кладбище отстоял, чтоб не всех в кучу хоронить. Там он, дальше, в одном ряду с однополчанами своими лежит. Самый ухоженный, этот ряд на всём кладбище. Сначала Игнатич сам за ним следил, а теперь – я, по старой памяти.
Дальше, за этим рядом, уже городские лежат. На первом участке – зеки, которых на строительство пригнали. Много их тогда полегло, в самом-то начале. Тут ведь первым делом лес отгородили, чтоб в него за едой да за дровами не шастали, а пока сами-то еду с дровами завезли – сотни две зиму не пережило. Кто с голодухи, кто – замёрз, а бывало, что и бежать пытались. Их потом всех, кто выжил, угнали, на рудники какие-то. И то сказать, мороки с ними было столько, что никакой работы не надо, лишь бы сгинули.
Вместо зеков комсомольцев прислали, они на следующем участке лежат. Из этих-то много до старости дожило. Молодые были, здоровые, да и под пули не лезли – так стройку и пережили, а потом-то уж чего не жить… Из них я, почитай, каждого знал, хоть и немало их было. И они меня запомнили, очень уж я в комсомол рвался. Зачем – не знаю. Может со скуки – сельских-то сверстников мало было. Это уж потом понаехали, учёные да военные.
Кто сюда приезжали – так здесь и оставались. Они это не сразу поняли, но вроде никто не возражал. Некоторые приходили даже, просили: «Александр Тимофеич, ты уж мне местечко подбери получше». Понимали, что никуда им от меня не деться.
Нехорошую моду они там за городом завели, участки выбирать помоднее. У них там, говорят, часто то бандит среди артистов положить попросится, то артист – среди бандитов. У меня так не заведено. У меня каждый на своём месте лежит, оттого и помню их всех. Уж сколько их понаехало, а всё равно – помню.
Вон там, по другую сторону аллеи – это их участки. Почти пустые ещё, да это не страшно – места много, а, в конце-то концов, все они здесь будут, куда ж они ещё денутся. Кто после перестройки приехал – тех я дальше хороню. Там участок большой – надолго хватит. Приезжают-то всё больше немолодые, да и со здоровьем у них не очень – нервные они. Их всё больше с инфарктами разными хоронят, хотя всякое бывает. Совсем они без понятия пошли, всё-то знают, и ничего больше знать не хотят. Раньше даже комсомольцы, уж на что малахольные были, и то понимали, где и чего можно, а где нельзя.
Один, помню, был доцентишка, диссертацию писать приехал. Как его только сюда пустили? Говорят, что те, кого не пускают – ещё хуже. Уж чего он там такое нашёл, про то я так и не знаю, а только много он тогда шумел, чтобы открытие своё за городом обнародовать. Говорил, что на нобелевскую премию тянет. Чудак человек, если у нас всё подряд обнародовать, так премии-то на сто лет вперёд закончатся. Он разве что митингов не устраивал за свободу науки. Так и не разрешили, да ещё и подписку взяли.
Вон, там его могилка виднеется, в конце. Совсем недавно схоронили – так запил, что печень не выдержала. Видать, и раньше не дурак был выпить, с такой-то профессией.
Вот ещё, с ним рядом лежит, энтузиаст. Года три или четыре назад, милиция маньяка ловила, так этот сразу в герои полез. Нет бы, с местными посоветовался вначале – вон, у меня этих маньяков целый ряд лежит – так нет, полез засады устраивать. Его потом по кускам сшивали. Помню, гроб тихонечко несли, чтобы, значит, не развалился покойник-то. Да чего там, много их тут таких, кто запомнился.
Последний участок – особенный, сюда по одному не хоронят. Вот, например, три ряда – это взрыв был в лаборатории. Дальше, ещё два – это эпидемия была. Я так думаю, что тоже без учёных не обошлось, да кто же нам скажет. Так они тут все и лежат рядами. Я им до самой рощи место отвёл, мало ли что.
Ну, роща – это разговор особый. Тут с начала времён хоронят. Я к ним не суюсь, мне без них спокойнее. Подготовлю, чего скажут, а дальше – сами. Что у них там за похороны – не понять, но могил от них не остаётся. Может, костры жгут, не знаю.
Тут на днях газетчик приезжий заглядывал, всё просил показать, как там у них проходит. Как будто они каждую неделю мрут. Или, может, специально по заказу для него представление устроят. Очень он расстроился, когда я ему отказал.
Говорил, что всего на неделю приехал, столько увидеть не успеет. Я думаю, уедет – и слава Богу. Хорошо, что его, шебутного такого, так ненадолго пустили. И ему спокойнее и нам.
А только местечко-то я для него попридержу. Мало ли…