«– Много ли жителей города работает в тех или иных спецслужбах? Или эта информация секретна?
– Как ни странно, нет, не секретна. Эти цифры не скрываются, потому что у нас нет системы «тайных агентов» среди населения. Её заменяет готовность жителей сообщить о любых событиях, касающихся безопасности города. Можно сказать, что всё население работает на спецслужбы хотя бы в качестве внештатных сотрудников. В штате спецслужб, напрямую связанных с безопасностью, работает около тридцати процентов жителей. Конечно, в силовых структурах работает меньше людей, всего процентов десять, но работа остальных также важна. Например, рабочие, занимающиеся уходом за зелёными насаждениями, создают городу такой внешний вид, что со спутника-шпиона он похож на несколько мелких посёлков, затерянных в глухой сельской местности. Ошибка в их работе может подорвать безопасность города, поэтому их служба военизирована и считается «специальной». Ну, а самую основу местных спецслужб составляет городская служба безопасности, численность которой пока не разглашается, как и задачи, которые им приходится решать.»
из интервью с председателем городского комитета по кадровым вопросам Глебом Борисовичем Князько.
Мама давно говорила мне, что от такой работы меня начнут мучить кошмары. Её бы легко понял любой, кому случилось понаблюдать, как я занимаюсь, например, изменением формы чьего-то носа. Такая операция проводится под местным наркозом, и пациент остаётся в сознании. Некоторые его теряют уже в процессе, хотя не видят и сотой доли того, на что вынужден смотреть я. Пять лет я этому учился, а за такой срок привыкаешь ко всему, но вот маме этого не объяснишь: все восемнадцать лет моей работы хирургом она пугает меня кошмарами.
Забавно, что она ничего такого не говорит моему брату. Серёга – паталогоанатом, и это далеко не худшее, что могло с ним случиться. Сам он не находит ничего особенного ни в моей работе, ни в своей. Ломать ему всегда больше нравилось, чем строить, да и с живыми клиентами он плохо ладил, но всё же он никогда не считал пластическую хирургию поводом для кошмаров. Он считал, что мне непременно начнёт сниться нечто отвратительное, если я буду читать то, что читаю обычно. Я читаю фэнтези, Серёга – триллеры. В общем, объективность у него от мамы.
Мне раньше не снилось ничего такого, о чём хотелось бы поговорить. Теперь, когда это случилось, говорить просто не с кем. Что мама, что Серёга начнут тыкать меня носом в свои давние предостережения. Близких друзей у меня нет: при таком количестве отличных приятелей на серьёзную дружбу не остаётся времени. Ни женой, ни детьми я не обзавёлся, поэтому мне нет нужды упоминать ещё нескольких людей, с которыми нельзя поговорить по душам. Жизнь – дерьмо, но это не заметно, пока мозги совсем не завяжутся в узел. Как сейчас.
Мне трудно рассказывать о том, что произошло, но дело тут не в кошмарах, просто мне тяжело придерживаться хронологического порядка. Я не знаю точно, что было сначала, что – потом, а чего вообще не было. Мой здравый смысл крепко поссорился с памятью, так что я расскажу, как получится.
Вроде бы я только что читал на ночь очередную книжку и уже собирался заснуть. В следующий момент я оказался у себя в кабинете, причём я вроде бы находился там с утра и ещё только собирался купить эту книгу по дороге домой. Тогда-то они ко мне и пришли.
Впрочем, нет, они пришли не в первый раз, значит, всё началось ещё раньше. Перед этим они приходили, чтобы показать мне инструменты. Это был превосходный набор, не заводская штамповка. Такие шедевры не попадают в обычные больницы. Скорее всего, инструмент делал иностранный мастер, а если и наш, то из лучших. Когда они спросили, смогу ли я работать таким инструментом, мне так и полезли на язык всякие колкости, но я ещё в прошлый раз сообразил, что с ними лучше не шутить.
Да, действительно, они приходили и ещё раньше. Тогда-то они и взяли у меня запасной набор инструментов, как образец, чтобы сделать свой. Они говорили, что у пациента аллергия на некоторые металлы, и они не хотят рисковать. Что и говорить, не для каждого пациента делают инструменты на заказ.
Увидев этих двоих впервые я было решил, что у меня проблемы. Я работал чисто, сообщал, куда нужно, о каждом, кто менял внешность у меня, в общем, я не давал повода для недовольства. Только разве им нужен повод.
Когда они заговорили об ответственной работе, у меня на душе стало одним камнем меньше. Смазливая мордашка для сына большой шишки, или новое лицо для отважного разведчика – это не так страшно, как попадание в следственный изолятор или куда похуже. Да и времени отнимает меньше. Нормальный врач опасался бы, что не выживет после такой работы, но кому бы я проболтался здесь, в Закрытом Городе.
Меня сразу предупредили, что пациент необычный. Я и не ждал от них ничего другого, но они очень уж занудно настаивали на невероятности пациента. Упирали на то, что мне нужно будет не удивляться, а работать. Говорили, что меня выбрали, потому что я известен, как хладнокровный профессионал. Я сделал вид, что поверил. На самом деле, моё хладнокровие ничего не меняет, просто остальные специалисты моего уровня работают в городах, куда пускают иностранцев и людей с неидеальным досье и где уже пятнадцать лет встречается свобода слова.
Когда я, наконец, увидел пациента, мне было трудно держать себя в руках. Поскольку на время этой работы я считался хладнокровным профессионалом, я постарался реагировать соответственно. Мало ли какие бывают пациенты, не удивляться же каждому. Этот, так вообще, почти знакомый: я про таких ребят каждый вечер читаю. Фэнтези. Тогда-то я впервые заподозрил, что у меня не все дома.
Нет, если подумать, то я засомневался в своей вменяемости чуть раньше. Во время их второго визита. Это были те же двое, что и в первый раз. Совсем безликие мужики, но военная выправка как-то необычно сочеталась с костюмами в совковом стиле. Раньше у нас полгорода так ходило. Мужская половина. Теперь – только они и их коллеги. Один вроде за главного был – с ним я и разговаривал – а второй только слонялся по кабинету, да глазами стрелял во все щёлочки. Может он главного охранять был приставлен, чтобы враги его не стащили вместе с секретами, да только враги – они все за городом.
Я тогда, помню, поинтересовался, чего это они с аллергией странное мудрят. Отдельный инструмент сделали, а про медикаменты даже и не вспомнили. Мало ли, чего я ему вколю. Спросил у главного.
– Не переживай, – отвечает, – медикаменты нам не нужны.
– Как, – говорю, – не нужны? А обезболивать я чем буду? А обеззараживать?
– Обезболивать не нужно – пациент потерпит.
Тут я версию с шишкиным сыном отбросил. Ясно, что герой-разведчик, кто ещё такое терпеть возьмётся. От такой своей догадливости я даже удивиться забыл.
– А антисептики? – спрашиваю, – это же серьёзная операция, заражение крови может быть?
– Антисептики дадим свои. Вот инструкция к ним – ознакомьтесь.
Ничего особого в той инструкции не было. Разве что состав не сообщался. Только так оно ещё подозрительнее.
Главный подождал, пока я дочитаю, и совсем меня ошарашил: рассказал, что работать придётся в условиях незнакомой физиологии.
Я даже чего сказать не нашёлся, только слушал, да следил, чтобы челюсть не отвисала, я ж теперь хладнокровный. Пациент у главного вырисовывался – мечта хирурга. Только не бывает таких пациентов. Да если бы и были – не учили меня пять лет с такими работать. Это же всю технологию на ходу надо заново придумывать. Одно утешает – если что не так получится, то переделать можно. Запас регенерации у него, как у гидры. Я даже сомневаться начал, как бы у него вся моя операция за месяц не рассосалась. Вот только работать придётся быстро – заживает всё прямо на глазах, ну да оно и лучше.
Конечно, поверить во всё это не каждый сможет. В других городах, так почти никто, а у нас быстро понимаешь: по делу они не шутят. Я, только когда они ушли, обратил внимание, что как-то забыл подумать, стоит ли за такую операцию браться. Тогда-то я и понял, что с мозгами у меня не всё в порядке.
Пациента я в таких подробностях запомнил, какие сходу не придумаешь, однако, по уму, не могло его быть на самом деле. Мужиков из конторы я наоборот, почти не запомнил, но они-то как раз были настоящие. От них даже копия подписки о неразглашении осталась. Согласно ей, я обязался сохранять в тайне все данные о пациентах, которых прооперирую по их заданию. Тут же и стопка денег лежит с выпиской из бухгалтерии. Премия. Кого-то уже прооперировал. И в тайне сохранил, даже от себя. Может, и в самом деле было, не знаю.
Если этот пациент был, то привели его прошлым утром. Уже почти сутки назад. Ему требовались коррекция формы ушей и увеличение объёма лица. С ушами, помню, никаких проблем не было: были заострённые – стали округлые, зажили, будто так и было. Лицо сначала слишком неестественное получалось. На третий раз только силикон нормально лёг, а первые два раза приходилось переделывать. Кожа уже зарасти успевала. Что получилось, видно было хорошо, только резать приходилось заново. Пациенту – хоть бы что. Лежит себе, в потолок смотрит, словно не его режут. Ему бы кости подправить, чтоб больше на человека был похож, только нет у нас в городе врача с такой специализацией.
Пациенту и так ещё немало дел осталось. Контактные линзы, грим, да и волосы уже обстричь можно. Раньше-то он под волосами уши прятал, а теперь лучше обстричь. Приметные у него волосы, тонкие, густые, жалко, наголо обрить нельзя – форма черепа нетипичная. В общем, он теперь не «пациент», а «клиент». Пусть теперь парикмахера удивляет. Если он только мне не приснился.
Если бы он на самом деле был, то я бы помнил, как он ушёл, а я не помню. Помню, он встал и впервые заговорил.
– Это, – говорит, – всё вам снится. Вы сейчас проснётесь, и всё будет хорошо.
Ну, я и проснулся. Похоже, я вчера выходной взял, и весь день с книжкой провалялся, вот мне эльфы и снятся. И закладка в книжке в самом конце. Вот только не помню я, что там в книжке. И за что премия – не помню. А страницы перед закладкой ещё склеенные, только из типографии.