Тема от Ивана НАУМОВА:
ПРИКЛЮЧЕНИЯ КОНТРАБАНДИСТА
Граничное условие: главный герой (контрабандист) - положительный персонаж, и это должно не просто декларироваться, а подтверждаться текстом.
На этот раз, очереди к пропускному пункту почти не было.
Запыхавшаяся толстуха, лет сорока, непослушными пальцами собирала со стола документы.
На её место уже рвался через турникет бритый качёк недвусмысленно уголовной внешности. Вряд ли под его курткой нет ни одного тату, скорее он надеется, что их не сочтут аморальными, или просто не заметят. Зря надеется.
За спиной качка переминался с ноги на ногу красноносый алкаш в грязном пиджаке. Наверняка ему уже не терпится вернуться и выпить. Возможно, он протрезвел первый раз за много месяцев. Или просто нервничает и от этого сильнее хочет выпить. Трудный случай: на ту сторону пропускают законченных алкоголиков, а иногда и наркоманов, но только трезвых и не под кайфом.
Последней стояла легкомысленно одетая девица. Она непроизвольно отодвинулась, когда я встал следом за ней, но профессиональные навыки быстро возобладали над инстинктами. Одеколоном от меня разило невыносимо, но даже по запаху было ясно, что одеколон дорогой, поэтому, когда она обернулась, на её разрисованном лице уже светилась хорошо заученная улыбка. Ситуация не подходящая для флирта, но это не повод терять форму.
Я чужой в этой очереди. Ещё хуже – я и выгляжу чужим. Когда проходишь таможню под своим именем, выбор имиджа сильно ограничен. Если верить выписке из полицейского досье, я – преуспевающий бизнесмен, так что мне трудно слиться с этой толпой. Конечно я не бизнесмен, но не могу же я признаться им в этом.
Сутулый охранник механически окинул очередь взглядом и остановился на мне. Всё как обычно. Привычным усилием, я придал своему лицу максимально тупое выражение. Обычно это помогало. Сегодня – не помогло. Хорошо, что он ничего не решает.
Таможенница за стойкой зачитывала качку вопросы из засаленного блокнота. Она, конечно же, знала их наизусть, но по инструкции положено зачитывать. Её компьютер знал наизусть все ответы, но по инструкции качку было положено отвечать.
Оказывается, у него были татуировки. Он их свёл. Вероятно, только ради того, чтобы попасть на ту сторону. Что ж, он сильно вырос в моих глазах, хотя ни ему, ни мне от этого никакого толку.
Качка отправили на досмотр. Его – отдельно, багаж – отдельно. Интересно, зачем ему там багаж?..
Охранник проводил качка взглядом и вернулся к пристальному созерцанию меня. На всём посту он единственный, чья инструкция предусматривает действия по обстоятельствам. Если кто-то и создаст мне проблемы, так это он.
Достал телефон и посмотрел на время. Считая в уме, я огляделся и упёрся взглядом в часы над стойкой. Я старался, чтобы взгляд был удивлённым, а последующее выражение лица – смущённым. Охранник смотрел на меня как на идиота, что было лучшим из вариантов. Я поймал его взгляд и постарался покраснеть. Скорее всего у меня получилось – я долго тренировался – но если нет, то ничего страшного. Настенные часы отставали на минуту и шестнадцать секунд.
Алкаш глазел по сторонам, механически отвечая на вопросы. Очередной вопрос он прослушал и вместо ответа переспросил. Таможенница поперхнулась началом следующего вопроса и замерла на пару секунд с бессмысленным взглядом, какой бывает у людей в первые секунды после насильственного пробуждения. Охранник напрягся. Алкаш сжался, начал затравленно оглядываться. Хорошо бы он сорвался, вступил в пререкания, продемонстрировал агрессию. Охраннику хватило бы впечатлений, чтобы отвлечься от меня.
Алкаш не сорвался.
Девица прошла к стойке и достала из сумочки бумажник с документами.
Я опёрся на турникет и стал разглядывать объявления на стене. Сунув руку в карман, я нащупал телефон и стал набирать сообщение, стараясь не перепутать кнопки.
– Вы имеете при себе изображения аморального характера? – после нескольких минут монотонности, злорадные нотки в голосе таможенницы прозвучали особенно отчётливо, я чуть не сбился и не нажал не ту кнопку.
– Нет, – девица явно почувствовала недоброе и удивилась.
– А это!? – таможенница гордо ткнула пальцем в сумочку своей жертвы.
Девица схватила сумку и уставилась на картинку на кармане. Я заглянул ей через плечо – не потому, что мне было любопытно, просто так поступил бы любой человек, не совершающий злонамеренных действий на ощупь в кармане – на сумке был нарисован женский силуэт.
– Что же тут аморального? – совершенно искренне удивилась девица, – тут нарисована женщина в абсолютно приличной позе и ясно различимо, что на ней надето платье.
– Различима только юбка, – возразила таможенница, – одета ли верхняя часть тела – не видно. Зато хорошо различимы контуры вторичных половых признаков.
Я посмотрел ещё раз на картинку, потом – на девицу, и, наконец – на охранника. Он ответил мне очень понимающим взглядом. Здорово. Никогда не знаешь, где повезёт. Похоже, он крепко ненавидит эту стерву.
Девица думала быстро. Наверняка она хотела убить таможенницу на месте, но на ту сторону она хотела сильнее. Она высыпала содержимое кармана на стол, уверенно раскрыла чехол маникюрного набора и достала ножницы. Охранник на всякий случай подошёл ближе, но девица не собиралась проявлять агрессию. Она просто срезала с сумки карман.
Это было явным оскорблением, но ни один суд не взялся бы взыскать за него моральный ущерб. Девица действовала в рамках правил. Она могла бы оставить сумку в камере хранения – туда и так отправится большая часть содержимого сумки, включая и маникюрный набор – но она нашла способ достойно ответить и не пожалела хорошей сумки для такого случая.
Мы с охранником переглянулись. Похоже, он отличный парень, странно, что работает на таможне. Возможно, он думает обо мне что-то подобное. И удивляется, что я иду на ту сторону.
Девица освободилась удивительно быстро. Не отрывая взгляда от настенных часов, я нажал кнопку отсылки и вынул руку из кармана. Будем надеяться, что я ввёл правильные цифры, иначе – придётся импровизировать. В общем-то, я справился бы и так, но жена очень хотела поучаствовать. Я не мог ей отказать.
В отличие от охранника, таможенница восприняла меня совершенно обычно. Для неё я был просто ещё одной деталью на конвейере.
Я правильно сделал, что оделся так легко. Потом, конечно, немного замёрзну, зато сейчас не вспотею от нервного напряжения. Я больше следил за временем, чем за смыслом вопросов. Если спрашивают медленно – нужно отвечать быстро, если спрашивают быстро – нужно отвечать медленно. Я не перевожу лекарств, наркотиков, продуктов питания, изображений и текстов аморального содержания, оружия, косметики, детской одежды, животных, растений, радиоактивных и токсичных веществ, произведений искусства и средств связи (кроме персональных, подлежащих декларированию). Я не имею преступных намерений, не пьян, не отравлен, не болен, не инфицирован. Мои документы в порядке, в порядке, в порядке и в порядке. Правильное время. Документы в бумажник, бумажник в карман. Прощальный кивок охраннику. Дверь пункта досмотра.
Рентген. Металлоискатель. Содержимое карманов: бумажник, платок, телефон и ключи. Идентификационный номер телефона в декларацию. Подпись. Число. Без багажа. Личный досмотр. Всё в порядке.
Слишком быстро. Собирая вещи со стола, роняю ключи. Неуклюже подбираю их. Рассовываю вещи по карманам. Время.
Телефон звонит на подходе к последнему посту. Сейчас его ещё не начали прослушивать, есть ещё пара минут, а на больше всё равно не хватит миниатюрной часовой батарейки, которую я всунул в телефон вместо аккумулятора.
Достаю телефон из кармана и прижимаю к гладко выбритой, благоухающей одеколоном щеке.
– Здравствуй, дорогая, – изображая разговор, иду к последнему кордону. Голос жены сменяется шорохом помех – батарейки оказались слабее, чем я думал.
Носатый доберман тщательно меня обнюхивает и начинает чихать. Человек с поводком недоволен, но я ничего не нарушаю. Головного убора на мне нет, а ниже – всё обнюхано. Инструкция вместо ума – лучший друг контрабандиста.
Говорю «Пока» в уже мёртвую трубку и выхожу из здания. Кладу трубку мимо кармана и она падает на асфальт. Несколько таможенников оборачиваются на звук и видят, как я собираю с асфальта обломки телефона.
– Похоже, сдать телефон я могу уже сейчас, – говорю я, смущённо улыбаясь.
– Иди, – машет рукой таможенник, – я отмечу в декларации.
Всё по инструкции, он видел уничтожение средства связи, и должен поставить в моей декларации соответствующую отметку.
Таможенники смотрят, как я бросаю обломки телефона в урну и зачем-то вытираю руки платком. Они могли бы подумать, зачем, но инструкция этого не требует.
Я удаляюсь от пропускного пункта, и вокруг меня становится всё безлюднее. Те, кто прошёл со мной, разбредаются в разные стороны, а больше никого не видно. Можно представить, что мы пробрались в мёртвый город.
Вот и парк – конечная цель моего маршрута. Это место понравилось не только мне. Несколько личностей отталкивающего вида бродит вокруг.
Не удивительно, что эти люди не смогли сдать экзамен. Это не очень легко, моя жена, например, не смогла сдать с нескольких попыток.
Иначе меня бы здесь не было.
Что хуже всего – она проявила агрессию после очередной неудачи. Иначе мы были бы здесь вместе.
Окружающие всё чаще поглядывали на часы. Мне не на что было поглядывать – мои часы остались в телефоне – но я легко читал время по выражениям их лиц. Момент, которого мы ждали, приближался.
Тишина становилась всё более неуместной, всё более неприятной, пока, наконец, не закончилась.
Мир вокруг начал пронзительно звенеть.
Звонки включили не одновременно, где-то опоздали на несколько секунд, где-то – поспешили, поэтому создавалось впечатление, что звон плавно втекает в мир из каких-то загадочных мест, где не бывает тишины.
Мир оживал. Жизнь, освобождённая звонками, вырывалась на просторы улиц, стремясь заполнить собою всё пространство и всё время недолгой свободы. Жизнь вопила тысячами звонких голосов.
Дети самых разных возрастов заполняли улицы. Дети преступников и наркоманов, дети дебилов и проституток. Дети, плохая наследственность которых требовала постоянного присмотра и строгой изоляции. Дети, родители которых не имели права их воспитывать.
Они выросли в мире, где не было ничего злого и страшного. Если не считать сам мир.
Я давно подозревал, что родителей этих детей пускают сюда с единственной целью – показать детям, что остальной мир действительно страшен, и от него действительно нужно защищаться.
Конечно, меня это мало волнует. Я – хороший отец, хоть и вижу своего ребёнка лишь несколько часов в месяц. Возможно, я – лучший отец среди контрабандистов, а контрабандист я тоже не плохой. Если бы не эта профессия, я мог бы вообще не решиться завести ребёнка и обречь его на детство в тюрьме. Жена была против, но я её уговорил.
Он появился неожиданно, не с той стороны, откуда я его ждал. Ему нравилось заставать меня врасплох. Уметь быть непредсказуемым – первое, чему я его научил.
– Привет, пап, – мой самый привилегированный клиент уселся на скамейку рядом со мной, – извини, что задержался – мы занимались сегодня в другом корпусе.
Местное расписание никогда не менялось перед днём посещений. Я знал это, и он знал, что я знаю. Второе, чему я его научил – уметь скрывать свою непредсказуемость.
Мы молча сидим рядом, привыкая к мысли, что месяц разлуки уже закончился. Больше всего я хотел бы просто погулять с ним по улицам, беседуя о всякой ерунде, но времени у меня мало.
– Что у тебя нового?
– Всё замечательно! Всё, как ты и говорил. Меня не трогают. Они так долго ставили меня всем в пример, что теперь не обращают внимания, даже если я что-то делаю не так. Теперь я тренирую силу воли – учусь не злоупотреблять ситуацией.
В его взгляде и голосе нет радостного удивления, веселья, восторга – только гордость. Это хорошо.
– Ты молодец, – он это знает, но наверняка хочет услышать и от меня.
– Я знаю, – вот теперь он рад.
– Мама передаёт тебе привет.
Он не ответил. Достал из рюкзака книжку и вынул из неё небольшой пластиковый календарик. Одними глазами оглядевшись вокруг, он поднёс обратную – совершенно чистую – сторону календарика ко рту и несколько раз на него дохнул. На белой поверхности проступило чёткое синеватое изображение пару лет назад напечатанное мною на принтере со специальными чернилами. Я чуть не провалился, когда нёс сюда эту вещицу: календарь без изображения показался таможенникам подозрительным. К счастью, инструкция этого не запрещала.
Я каждый раз приносил ему что-нибудь с собой. Конечно, что-нибудь недоступное в тюрьме. Для меня это было не слишком трудно – просто раз в месяц поработать бесплатно – а вот для него это значило много. Мои подарки были частью свободного мира. Моя способность их принести давала ему цель, к которой можно стремиться. Главным же для меня было то, что он убеждался, что моя профессия не является чем-то страшным: я просто приношу немного свободы в мир, разгороженный колючей проволокой. Я бывал в странах, где царит полная анархия и от избытка свободы там бывает трудно выжить, но ему ещё только предстоит научиться аккуратно обращаться со свободой. Чуть позже, когда я научу его чувству меры.
Он смотрит на портрет матери, пока изображение не исчезло, только потом убирает его. Настал подходящий момент, чтобы прийти в себя.
– Слушай, – начинаю я и он сосредотачивается, – сейчас мы сделаем вот что: ты шмыгнешь носом, поищешь по карманам платок, не найдёшь, возьмёшь у меня и вытрешь им нос. Ну, или сделаешь вид, что вытрешь. Смотри не вырони содержимое. Потом ты протянешь платок мне, я откажусь, ты оставишь его себе и сунешь в карман. Главное, чтобы не близко к телу, а то растает и будет пачкаться и пахнуть. Запомнил?
– Да. Повторить?
– Не надо, верю. Начали.
Он сделал всё очень точно и естественно. Всё-таки их здесь неплохо учат дисциплине. Завёрнутая в алюминиевую фольгу плитка переместилась в нарукавный карман.
– Как его едят?
– Это не сложно, – я вдруг понимаю, что никогда не задумывался над тем, как есть шоколад, – откусывай понемногу и запивай горячим чаем. Так и вкуснее и безопаснее – не останется комков на зубах. Только зубы потом всё равно надо вычистить, чтобы не было запаха. И обёртку выбрось туда, где не найдут.
– А это большая доза?
– Нет, там совсем мало, только попробовать. Больше не поместилось в аккумуляторный отсек телефона.
– Пап, я не в курсе, какого размера телефонный аккумулятор.
– Такого же, как эта плитка, я старался, чтобы она лежала плотно и не гремела.
Он молча смотрит на снующих вокруг детей и его взгляд наполняется превосходством. Всё верно, эти дети ещё долго не попробуют шоколада. Даже когда будет можно, они могут не попробовать из принципа. Как и правду.
– Я смогу себя контролировать, когда его съем? – он даже все вопросы отложил до завершения передачи, я в его годы не удержался бы.
– Учитывая местную диету – ничего не изменится, не волнуйся.
– Ну, я просто не знаю, что думать. У меня раньше не было настоящих наркотиков.
– Знаешь, никому не говори, но это не наркотик, это лакомство. Деликатес. Настоящие наркотики – это те «лекарства», которыми вас тут пичкают.
– Не меня! – мне понравилась его принципиальность.
– Конечно, ведь ты не допускаешь ошибок.
В мире показного неприятия агрессии детей не наказывали. Детские шалости объявили «заболеваниями» и принялись лечить «лекарствами». Некоторые потребители лекарств начинали бросаться на людей, но это только подтверждало теорию о плохой наследственности. К счастью, кто-то додумался ограничить употребление лекарств детьми до пяти лет. К этому возрасту я уже научил сына вести себя правильно. На это ушло не так уж много времени.
– Я стараюсь, – он помрачнел,– Я только это и делаю всю жизнь.
– Потерпи, осталось всего девятнадцать месяцев.
– Я знаю. Только чем меньше остаётся, тем труднее ждать. Я боюсь, что сорвусь в последний момент.
– Не сорвёшься. Ты выдержанный, – я смеюсь, – весь в меня.
Он тоже смеётся.
– Папа, – он бросается в свой вопрос, как в воду с обрыва, – а я смогу стать таким как ты?
– Все люди разные, – расплывчато отвечаю я, хотя сразу понял, о чём он.
– Я тоже хочу быть контрабандистом. Таким же хорошим, как ты.
Я знал, что когда-нибудь он это скажет. Он ещё не знал ни о каких полезных людям профессиях, кроме моей.
– Если захочешь, ты сможешь стать лучше меня. Ты ведь учишься с детства.
– Я это понимаю, но мне как-то трудно в это поверить. Здесь все говорят своим детям, что они станут, кем захотят. Одному парню, у которого вес больше, чем IQ говорят, что он станет разведчиком. Другому, что он станет космонавтом, а у него хронических заболеваний на весь класс хватит.
– Есть разница: ты не просто «хочешь», ты ещё готов что-то для этого делать. Ну, и потом, ты же мой сын, – я смеюсь, но он остаётся серьёзным.
– Ты же говорил, что генетических предрасположенностей к профессии не бывает?!
– Почти. Но дело не в генетической предрасположенности. Просто когда любишь кого-то очень сильно, можно вложить в него частичку себя.
Он молчит. Ему нужно время, чтобы полностью вместить в себя эту мысль, так не похожую на школьные истории. Я чувствую, что он хочет сказать, но он не находит слов. Их тут не учат разговаривать по душам.
Я тоже молчу. Теперь я знаю, что ему будет не так скучно без меня весь предстоящий месяц.