«Если знать Полигон достаточно хорошо, то можно заметить взаимосвязь между любыми двумя явлениями на нём. Не знаю, сделано ли это специально, или это общее свойство всех полигонов, но это очень облегчает жизнь. Любую информацию можно притянуть к любой игре, если это необходимо, чтобы сделать её интересной. Впрочем, необходимость тут не играет роли.»
Книга Скитальца
Этот бар мне посоветовали в том игровом чате, где я когда-то познакомился с Алексом. Действительно неплохое место, хотя стоило бы зайти сюда немного раньше, а не в ночь перед приговором.
Вкусное пиво, хорошая музыка, приятные эмоции у остальных посетителей – здесь не так уж трудно расслабиться.
– Как тебе? – интересуется Фишер, указывая кружкой на загорелую блондинку, извивающуюся на шесте уже почти без одежды.
– Красивая, – отвечаю я, приглядевшись, – только танцевать не умеет.
Фишер смеётся и с наслаждением прихлёбывает пива.
– Нет в жизни счастья, – изрекает он глубокомысленно, – пока у тебя нет опыта, ты не можешь получить то, что хочешь, но, приобретая опыт, становишься разборчивым и видишь больше минусов, на которые раньше и внимания бы не обратил.
– «Ах, если бы молодость знала, ах, если бы старость могла...»?
– Точно! – он прихлёбывает ещё пива, поворачивается к танцовщице, которая закончила раздеваться и теперь совершает какие-то похабные телодвижения, призванные скрыть её привлекательность от опытного зрителя.
Говорят, угроза жизни обостряет у людей любопытство. Как я могу заметить, это похоже на правду. Если эта встреча с Фишером последняя, то этим вечером я должен узнать очень много. Или сделать очень много, так ничего и не узнав: с Фишером никогда не угадаешь.
Самое время перейти к делу, но Фишер не торопится:
– Иногда мне трудно поверить, – произносит он мечтательно, – что женщины далеко не всегда занимали на Полигоне столь прекрасное место, как сейчас.
– Трудно поспорить, – я решаю поддержать тему, – ещё в прошлом столетии стриптиз танцевали в подпольных борделях, а уж что было в средние века – страшно подумать.
– Было всё то же самое, – Фишер охотно поддаётся на провокацию. – По меркам Полигона средние века – это почти вчера.
– Хочешь рассказать мне древнюю историю?
– Древнюю или нет – зависит от точки зрения, – Фишер наконец отворачивается от сцены, – но тебе будет интересно.
– Попробую поверить профессионалу, – смеюсь я.
– Абсолютно обоснованно.
Фишер шумно прихлёбывает пива, откидывается на спинку стула и продолжает:
– Как ты думаешь, если выйти сейчас на улицу и просить у прохожих быстро назвать главную разницу между мужчинами и женщинами, какой процент ответит правильно?
– А какую из разниц ты считаешь главной?
– Единственную! – восклицает Фишер торжественно. – Тела женщин приспособлены для рождения других тел, а тела мужчин свободны от этого недостатка.
– Многие считают его достоинством.
– Это зависит от точки зрения, – отмахивается Фишер. – Всё дело в том, что игроки этого Полигона далеко не сразу начали использовать человеческие тела. Игры людей были примитивны, а игроки ещё не пришли в себя от обустройства планеты, так что никто не видел смысла сидеть у костра в вонючей шкуре. Идея человеческих цивилизаций владела умами довольно долго, но воплощать её никто не спешил, и шкуры продолжали вонять. Когда, наконец, первые решительные смельчаки взялись учить мохнатых дикарей плохому, никому и в голову не приходила идея взять женское тело. Женщина была полезной собственностью, сравнимой по ценности со шкурой, дубиной или сухим углом в пещере, но игры женщин были примитивны. Со способностями игрока и в женском теле можно было многого добиться, но соплеменники были просто не в состоянии это оценить. Это не мы придумали, это естественный человеческий взгляд на жизнь. Ну, а потом ещё эти постоянные роды, кому охота возиться и тратить своё время на производство тел, которые и так плодятся в огромных количествах?
– И когда всё изменилось?
– Ну, можно сказать, что всё происходило постепенно: появлялись цивилизации, люди совершенствовались. Медицина, образование, религия, а со временем и искусство – всё это развивалось в правильном направлении, создавая возможность для интересных игр в женских телах, вот только это не причина, а следствие. Всё развитие человечества, которое имело место на Полигоне, могло бы быть другим, если бы один из кланов не был вынужден половину игр случайным образом проводить в женских телах.
– Разумеется, это страшная тайна, доступная только старожилам Полигона? – я стараюсь казаться незаинтересованным, хоть Фишера в этом и не проведёшь.
– Нет, это известная история. В те времена отношения кланов первого потока переживали очередной кризис: кланы, управляющие материей и энергией, вышли из затяжного конфликта, и если предки современных големов нашли чем себя развлечь, то их противники изнывали от скуки. Решением, как это часто случается на Полигоне, стал раскол клана на две противоборствующие группировки: одна сохраняла себе управление внешней энергией, а другая – внутренней. Полем их боя единодушно были выбраны человеческие цивилизации, так что игроки этих кланов до сих пор используют человеческие тела, пытаясь навязать людям противоположные пути развития.
– Ты говоришь о титанах и магах?
– Разумеется, – кивает Фишер, – когда-то они были одним кланом. Впрочем, когда-то мы все были едины.
– И при чём тут женщины?
– Не женщины! – поправляет меня Фишер. – Только женские тела. Изначально оба клана играли только в мужских телах, но потом маги захотели дополнительную способность, а за это пришлось вводить дополнительные трудности. Они согласились получать тела, не зная заранее, каким будет их пол. С этого момента в человеческой истории наметилась новая тенденция: женщинам стали навязывать интересные игры. Сначала – только «лучшим» из женщин, конечно же, ведь технологиям того времени требовались бесчисленные стада племенных самок, но это было только начало.
– А что было с человеческими мужчинами? – интересуюсь я. – С «самцами»?
– Они были таким же тупым скотом, как и сейчас, но игроки уже создали им репутацию, – смеётся Фишер. – Позднее то же самое произошло и с женщинами. Интересно, что титаны тоже со временем соблазнились идеей играть в разнополых телах, но было поздно требовать за это дополнительную способность.
– Так какую способность получили маги?
– Способность сохранять на будущее лучшие способы перемещения энергии. Иногда маги делают что-то настолько сложное, что у них могут появиться сомнения в том, смогут ли они это повторить, так что очень соблазнительной становится идея засунуть свою удачу в какую-нибудь безделушку, а потом использовать по мере необходимости.
– Артефакты?
– Именно! – Фишер снова поворачивается к сцене – Посмотри туда: то, что ты видишь, существует только потому, что маги захотели делать артефакты. Любовные романы, феминизм, детские сады, противозачаточные таблетки, эротика, порнография, матриархат, сексуальная революция, теория либидо – всё это лишь расплата за те волшебные предметы, из-за которых у тебя столько проблем.
– Интересно, маги сами захотели так всё организовать, или их кто-то надоумил?
– Это довольно популярный вопрос и у людей, и у игроков, но не надо на меня так смотреть: сталкеров в те времена ещё не было.
Мы смеёмся.
– Кстати, – Фишер указывает головой на сцену, – а как тебе эта?
– Так себе, – я нехотя разглядываю очередную танцовщицу, – скучная какая-то.
– Да на тебя не угодишь!
– Ну, – я задумываюсь на секунду, – та, что танцевала, когда мы вошли, была вполне ничего.
– Да, – тянет Фишер, неопределённо жестикулируя, – самая первая была по-настоящему хороша. Я, даже основательно подумав, не знаю к чему в ней придраться.
– Ты же её почти не видел.
– Я видел достаточно, – самодовольно улыбается он. – Когда живёшь долго, приходит способность быстро оценивать то, что видишь. Особенно, когда речь идёт об искусстве.
– Даже не знаю, завидую ли я тебе.
– Я и сам не знаю, стоит ли мне завидовать, – Фишер на секунду задумывается, – хоть моя жизнь и длится тысячелетиями, но кроме неё у меня ничего нет, так что мне не с чем сравнивать.
К пиву подают ароматное жаркое, и мы делаем перерыв в беседе. Музыка замечательно попадает под настроение, девушки танцуют не так уж плохо, посетители вокруг искренне наслаждаются. Люблю такую атмосферу, хотя и есть в ней что-то приземлённое. Фишер заказывает пиво потемнее, и оказывается, что оно действительно лучше подходит к жаркому.