«Вопрос о смысле жизни имеет простой и ясный ответ: смысл жизни в том, чтобы играть в игры. Глядя на встревоженный муравейник, легко понять, что делают эти крошечные существа: они играют в игру. Поиск смысла жизни и сам является игрой, и участники этой игры вынуждены трудолюбиво скрывать от себя очевидное, но смысл от этого не меняется. Если что-то живёт – оно играет. Разница лишь в величине игры и в её утончённости, но никак не в её наличии или отсутствии. Это знание способно уничтожить философию и когда-нибудь сделает это.»
Книга Скитальца
Иногда кажется, что твои невысказанные мысли есть кому услышать. Это принято называть «шизофренией» и считать недостатком, но если не обсуждать его с окружающими, то такое мировосприятие совсем не мешает жить. Более того, когда человеку подолгу совершенно нечем заняться, возможность излагать свои мысли невидимому собеседнику помогает убить время. Я пришёл к выводу, что время – это главный источник человеческих проблем, ведь каждая из них появляется исключительно с течением времени. Что-то я лишнего углубился в философию: когда кажется, что твои выводы кому-то интересны, это принято называть «манией величия», так что... ну, вы поняли.
Пора бы мне уже представиться, но в моих паспортах записано столько имён, что трудно выбрать одно – самое любимое. Начну с того, в чём уверен: я – человек. В последнее время я убедился, что это уточнение – не пустая формальность. Говорят, слово «человек» звучит гордо. Эту мысль пустил в мир некто, являющийся моим соотечественником, если верить одному из паспортов, и сам не являющийся человеком, если верить ещё более надёжным источникам. Для тех, чьё мнение действительно что-то значит, слово «человек» звучит презрительно, иногда даже с лёгким оттенком отвращения. Я узнал об этом несколько лет назад, но так и не научился комплексовать по этому поводу.
– Господин! – раздаётся из темноты. – Мы нашли его!
Наконец-то немного событий. Ожидание неприятно и само по себе, а ночью в пустыне оно способно свести с ума.
– Пойдёмте скорее, господин! Это именно то, что вы искали.
Спотыкаясь о мелкие камни, я поднимаюсь на холм. Сверху открывается вид на четыре площадки, освещенные мощными прожекторами. Трудно было заставить местных работать ночью, но у меня есть деньги, а их религия ничего не имеет против. На одной площадке уже собрались рабочие с остальных трёх: вероятно, они уже успели обсудить находку, прежде чем сообщать о ней заморскому «господину». Странное поведение для людей, которые принципиально не воруют, но некоторые стереотипы поведения не изживаются веками.
Мой проводник идёт на несколько шагов впереди, постоянно оглядываясь.
– Он в отличном состоянии, господин, – говорит он не переставая, – его очень надёжно упаковали, прежде чем закопать. Лезвие совсем не заржавело, и все камни на месте.
Берберский акцент неприятно режет слух. Я всего три дня в Марокко, но ещё не привык к местному диалекту арабского. Уже понимаю его, но ещё не могу чисто говорить.
При знакомстве принято сообщать о себе несколько любопытных подробностей, и я начну с того, что у меня блестящие способности к языкам. Нет, я не увлекаюсь лингвистикой и не просиживаю ночей за словарями, просто изучение нового языка даётся мне неправдоподобно легко. В школе меня дразнили «Англичанином»: знание ещё десятка языков я успешно скрывал, но английский был в обязательной программе. В институте приятели меня часто называли «Полиглотом», но они и не подозревали, насколько сильно они правы. Я привык к подобным прозвищам на самых разных языках. Люди любят давать имена по самым примечательным особенностям, а что может быть примечательнее, чем наличие у человека способности. Хоть какой-нибудь.
– Господин, взгляните! – меня тянут в гущу толпы. – Это ведь тот самый меч?
– Пойдёмте к свету, – я машу рукой в сторону ближайшего прожектора. Пока мы идём, я надеваю очки.
Я преувеличенно внимательно рассматриваю находку, хотя настоящей необходимости в этом нет. Сквозь стекло очков меч отчётливо светится розовым, как светился бы любой другой предмет, содержащий магию, «артефакт», как их называют с некоторых пор. Это тот меч, я понял это ещё тогда, когда услышал, что его не взяла ржавчина – это за ним я приехал в Африку.
Яркий свет мешает рабочим заметить странный блеск в моих глазах, но я на всякий случай убираю очки. Среди известных мне людей я – единственный не могу управлять артефактами. Это создаёт много неудобств, таких как необходимость пользоваться автоматическими безделушками, которые сами решают, когда включиться, но показывают результат всем подряд.
– Очень похоже, – говорю я, неуверенно рассматривая через лупу рисунок эфеса. – Точно можно будет определить только в лаборатории.
По толпе проносится тихий ропот. Пару раз мне слышатся слова «Дхами» и «Антар», и я понимаю, что моя осторожность оправдана. Это легендарный предмет. Для меня не имеет большого значения – легендой больше, или легендой меньше, – но в жизни местных рабочих чудо случается редко.
– В любом случае вы заслужили свои деньги, – я спешу сменить тему. – Собирайтесь, мы едем в город.
Мои наёмники заметно оживляются, но сборы начинаются без суеты. Им некуда торопиться, банки откроются нескоро, зато у них есть о чём неспешно поговорить за работой. Они подержали в руках знаменитое оружие «Чёрного поэта», и никто из них сейчас не будет портить себе удовольствие, сомневаясь в его подлинности. Чтобы убить меня и забрать собственность своего народа, им нужны серьёзные доказательства, но чтобы по-детски восхищаться – достаточно слепой веры.
Мне опять приходится ждать. Пустыня рассаживается вокруг и готовится слушать мои мысли. Терпеливая аудитория, но мне нечем её порадовать: все мои мысли занимает меч, который наверняка уже успел надоесть пустыне за долгие века. Через пару часов я узнаю, вытянул ли я счастливый билет, или придётся крутить барабан ещё раз.
Я обманул своих наёмников: для проверки меча мне не нужны лаборатории. Нужно только уединённое место и человек, которому я могу доверять. В принципе, проверить меч смог бы любой из людей, снующих вокруг меня, но тщательное устранение свидетелей в условиях зарождающейся священной войны – это не такая уж простая задача.
Я опять поднимаюсь на холм, сверху мельтешение рабочих смотрится более естественно. Как ни противно мне это признавать, они действительно напоминают человечков из компьютерной игры. Иллюзия живых персонажей, хорошо запрограммированная моими деньгами и моей властью. Существа, называющие себя «игроками», уверены, что эмоции и мысли, демонстрируемые людьми – всего лишь проявление раздражительно-ответного механизма. Не так уж сложно запрограммировать робота, который раскопает меч и побежит радостно докладывать мне об успехе. Роботу не нужно понимать смысл того, что он делает, достаточно просто делать это и казаться живым.
Сейчас, глядя на копошащуюся внизу массу, я имею все основания согласиться с игроками. Меня смущает только один факт: сам я думаю, осознаю свои мысли, и осознаю сам факт этого осознания, но при этом я – человек. Глядя на меня, игроки могут подумать, что мои слова и действия – всего лишь результат работы сложной программы, за которой нет мыслящего существа, но у меня есть преимущество: я смотрю на себя изнутри и вижу больше. Я вижу ошибку, которая может дорого обойтись игрокам. Впрочем, она может ещё дороже обойтись мне.
Телефон беззвучно вибрирует в кармане. Ни за что бы не подумал, что в этой пустыне есть связь. Мне приятна идея поговорить не только с самим собой, но определившийся номер мешает наслаждаться – это могут быть только плохие новости.
– Что случилось? – правильнее было бы спросить «что случится», но это лишние тонкости.
– Ты где-то ошибся, – она не спешит переходить к делу.
– Почему ты так думаешь?
– Я видела один из объектов, – говорит она. – Живым.
Я выслушиваю пересказ видения. Мне чертовски интересно множество мелочей, относительно того, что должно произойти, но это сейчас не главное.
– А может быть, ты видела момент до покушения?
– Нет, – в её голосе слышится уверенность. – Там была глубокая ночь.
– Как сейчас? – я стараюсь сдержать сарказм.
– Посмотри на часы, прежде чем надо мной насмехаться, – отвечает она преувеличенно спокойным тоном. – Я стою у окна в своём доме, и вижу, как небо начинает светлеть. Она сейчас как минимум на два часа восточнее меня.
– Извини. – Ненавижу географию.
– Ты где-то ошибся, – она возвращается к теме.
– Ну, хорошо, – сдаюсь я, – у нас ещё есть немного времени. Мы выкрутимся.
– Как я могу помочь?
– Где ты её видела?
– Там было сыро и холодно. На лужах был лёд.
– Что с ней происходило там, в будущем?
– Я не поняла, что-то странное. Если ты всё исправишь, то это не будет иметь значения.
– Я сделаю всё, что смогу, но у нас мало времени. Выясни подробности. Если у меня не получится, её найдут позже.
– Я буду смотреть, – она отвечает апатично, но я уверен, что она всё сделает.
Как бы я хотел иметь возможность сделать это сам. Мне даже интересно не столько поработать с видениями, сколько узнать, что чувствует человек, которого слушаются артефакты.
Рабочие косятся на меня несколько подозрительно. Наверняка в их головах мелькают мысли о коварных грабителях, которые могут примчаться в ответ на мой звонок. Если там вообще есть мысли. Как бы то ни было, они не хотят проявлять страх перед заморским юнцом.
Я знаю, что выгляжу моложе своих лет. Обычно я одеваюсь так, чтобы выглядеть ещё моложе. Сейчас на мне тинейджерская полуспортивная куртка, яркие кроссовки и бейсболка, так что местные жители редко дают мне больше восемнадцати. Впрочем, это не мешает им обращаться ко мне «господин». Просто им это непривычно.
Я не люблю, когда меня воспринимают слишком серьёзно, но чем старше я становлюсь, тем труднее бывает с этим бороться. Возможно, такой подход тоже имеет своё название у шарлатанов от разума, но я смотрю на это проще: собираясь на дуэль, не стоит рисовать мишень на груди.
Неплохо бы сделать ещё несколько звонков, но я не хочу злоупотреблять смелостью своих временных сотрудников. Уже скоро мы будем в городе.